— Если я правильно понял, он умер внезапно, на глазах многих свидетелей?

— Да, господин комиссар.

— Семьи нет?

— Насколько я знаю, нет, — ответила консьержка.

— Доктор сейчас подойдет констатировать смерть. Ведь он мертв?

Он бросил быстрый взгляд на безмятежное лицо месье Буве.

— Вы не знаете, у него водились деньги?

— Достаточно, чтобы прожить.

— Видимо, нужно будет все тут опечатать. Он должен был все же иметь хоть каких-то наследников.

— Он никогда мне об этом не говорил.

— С каких пор вы его знаете?

— Он снял эту квартирку как раз перед войной, году в тридцать шестом.

— И с тех пор жил здесь?

Машинально комиссар открыл одну из папок и, казалось, был удивлен, не найдя там ничего, кроме примитивных ярко раскрашенных картинок, которые в прежние времена продавали в деревнях.

— Он уехал от нас, пока шла война.

— А! И вы знаете куда?

— В свободную зону. Куда-то в деревню. Немцы много раз приходили допрашивать меня и шарили в его квартире.

— Он еврей?

— Не знаю. По виду нет.

— Вы знаете, где он хранил свои документы?

В комнате стоял только комод, между двумя окнами, и его ящики не запирались на ключ. Комиссар нашел там еще картинки, всех размеров, но ни документов, ни писем не было.

— Он жил очень просто и размеренно. Я вела его хозяйство.

— Взгляните, нет ли у него в кармане кошелька, сержант.

Тот состроил гримасу, но послушался, сунул руку в карман умершего и вытащил кошелек, в котором было несколько сотен франков и удостоверение личности.

«Рене Буве, родился в Вимилле, Па-де-Кале, 15 декабря 1873».

На краю тротуара остановился автомобиль; доктора, который, должно быть, вышел из него, задержал внизу Фердинанд.

На другой стороне лестничной клетки мадам Сардо оставила дверь полуоткрытой, и из нее тянуло жареным луком.