Старый господин в светлой куртке раскрыл папку, полную картинок, и прислонил ее к каменному бортику, чтобы было удобнее рассматривать.

На американском студенте куртки не было — только рубашка в красную клетку.

Продавщица, сидевшая на складном стуле, шевелила губами — что-то втолковывала покупателю, не глядя на него. Она вязала. Красная нить скользила у нее между пальцев.

Белая собака изгибала хребет под тяжестью толстого кобеля, у которого вывалился наружу мокрый язык.

И в эту минуту, когда все было по местам, когда великолепие утра почти достигло высшей точки, старый господин умер, не проронив ни слова, ни стона, без судорог, за рассматриванием картинок, под журчащий говор продавщицы, чириканье воробьев, нестройные клаксоны такси.

Он, должно быть, умер стоя, так и опираясь локтем на край парапета, без удивления в голубых глазах. Он пошатнулся и упал на тротуар, потянув за собой папку, и все картинки рассыпались рядом с его телом.

Большой кобель не испугался, не остановился. Женщина опустила моток красной шерсти, скатившийся с ее колен, и быстро побежала, крича на ходу:

— Месье Буве!

Вокруг на таких же складных стульях сидели другие торговцы, в том числе букинисты, только начинавшие раскладывать книги по ящикам. Часы на середине моста были хорошо видны, две черные стрелки на белом циферблате показывали половину одиннадцатого.

— Месье Амелен! Скорее сюда!

Так звали соседнего букиниста, с густыми усами, в серой блузе. Студент навел «Лейку» на старого месье, уснувшего среди лубочных картинок.

— Мне страшно до него дотронуться, месье Амелен. Вы не могли бы посмотреть…

Было странно, что они как будто боялись старика, которого знали так близко и с которым так давно были накоротке.

Быть может, оттого, что он не выглядел ни мертвым, ни больным. Лицо осталось безмятежным, как будто он все еще рассматривал картинки, на губах застыла улыбка. При жизни он никогда не улыбался. Лишь приподнимал уголки губ.